Невыразимое

Выложу из чистой зависти к Дербу кусок из квенты, который я вырезал для игры на Авроре. Приветствуется троллинг, какахометание, адекватная критика.

Как выразить словами бесконечность?
Как рассказать о ней, когда не знаешь, что такое время?
Как вспомнить о ней, если память уничтожена, размыта на обрывки слов, звуков, образов?

"Есть только то, что есть. Есть только Всё. Всё - это чёрное иногда, иногда - полыхающее снопами огня, острое, серое, блестящее от красного отсвета. Всё - мало, всего лишь 20 шагов туда, 30 обратно, 50 вверх. Всё кричит, мне становится от этого больно. Нет, не больно, но... Всё всегда становится меньше, и острое наползает на меня. Когда острое меня касается, становится больно. Оно касается сильно. От огня тоже больно, но по-другому. И ещё как-то мне...
Забыл слово - как это я называл раньше?.. Узко?.. Нет, не то. Такого слова, наверно, нету. Я его не помню, значит, его нету.
Но это было. Что-то не то. Уже не так. Уже есть... Это. Это - оно... Оно ужасное. Оно как я, но оно чёрное. На этом нету кожи, у этого чёрное мясо, всё в пузырях, всё в трещинах, всё сочится. У этого мало мяса, на руках и ногах нету мяса, они голые, твёрдые, чёрные. Острые. Острые делают больно. Острые делают больно сами, делают больно тяжёлым.
У этого нет лица. У этого мясо на лице, и кость повыше лица, и Глаз. Глаз. Он как огонь, он красный, он делает очень больно, но не мясу. Он делает больно глубже. Оно всегда на меня смотрит Глазом, и всегда так, чтобы я видел, чтобы было больно глубоко. Глубоко всегда больно, оно всегда горит от Глаза. Мясо - больно, но не всегда, мясо возвращается. Глубоко уходит.
Всё и оно всегда делает больно. Больно становится так, что боль закрывает Всё и оно, и делается черно. Мне нравится, когда черно. Не больно. Ненавижу, когда больно. Бью, когда больно. Но потом Всё опять приходит. А за Всем приходит оно. А потом опять больно. А потом опять черно. А потом..."

На земле, свернувшись калачиком, валялся голый тролль и скреб по коричневой глине ногтём, что-то бормоча под нос. Он был в коробке. В огромной коробке из металла, закрывшей от него всё - и небо, и мир.
Изнутри она была покрыта острыми металлическими шипами - стальными окровавленными конусами, перевитыми грязными цепями. Шипы стояли идеально ровными рядами. Между ними с равными промежутками зияли чернотой дыры - из них каждую секунду извергался огонь, освещая пространство внутри алым стробоскопом. Из одного конца этой коробки нельзя было увидеть противоположный - он всегда был в отдалении, за линией горизонта, и стены вокруг были затянуты густым мраком. Вся эта конструкция непрерывно сжималась, скрипя и скрежеща; сжималась, наверно, до невозможности - до незримой, нематериальной точки.
Тролль поднял голову. Сквозь какофонию металла не пробился бы ни один звук; темноту впереди не разогнал бы никакой огонь. Но тролль вглядывался во мрак, напряжённо, самозабвенно.
На горизонте показалось что-то. Оно всё расло в размерах, всё приближалось; сначала тролль увидел цвет - чёрный. Потом слабые очертания фигурки - они были похожи на человеческие, но с другими пропорциями. Фигурка приближалась, росла, и вот уже можно различить все детали.
Это существо напоминало тролля, но сгоревшего в огне. Чёрный скелет, покрытый плотью лишь на торсе, шее и голове, волочащий за собой неправдоподобно большой топор. Его кожа спеклась с мышцами и внутренностями в единую массу, покрытую лопающимися пузырями, трескающуюся от любого движения. Из трещин непрестанно выбегает прозрачная сукровица, и она покрывает блестящей плёнкой всё тело существа. Голова вся закрыта кожей, за исключением правого ока, а оно...
Тролль встал. Он застыл в напряжённой позе, готовый к борьбе. Фигура всё приближалась, без запинки, с чётким, почти механическим ритмом шагая по глине.
Изо рта тролля потекла пена, а глаза налились кровью. Взревев, как животное, он бросился к существу.
Оно не замедлило ритма, и только отпустило топор, с грохотом повалившийся на землю. Тролль подлетел к обгоревшему, и они сцепились в схватке.
Тролль дико толкал, пинался, и царапал чёрные кости существа, пытаясь вырваться из его хватки, свалить его на землю; но оно всё продолжало идти, всё так же, без запинки, с прежней неотвратимостью.
Тролль упирался ногами в землю изо всех сил, но оно всё продолжало идти.
Тролль старался согнуть обгоревшего, хоть как-то замедлить его шаги - но тщетно.
И, наконец, когда очередной язык пламени отразился отблеском на потной голубой спине, тролль издал вопль. Отчаяние, ярость, гнев, безысходность, сумасшествие, боль - это, и гораздо большее, звучало в его крике. Он резко вскинул голову и пронзил клыками своего врага. Его глаза встретились с оком скелета, и синекожий дико затрясся, обмяк.
Существо медленно, с торжественностью автомата, подняло извивающееся тело за руки - над собой, и с шагом насадило его на шипы. Порвалась кожа, треснули кости, лопнули мышцы, кишки - и стройный мускулистый стан превратилось в кровавую мешанину. Руки и ноги, проткнутые ровно посередине, над суставами, конвульсивно дёргались; содрогалось тело, из которого торчал, весь в крови и дырявых внутренностях, стальной конус. Тролль орал, отхаркиваясь кровью; его взгляд блуждал по металлическим стенам.
Существо резко запрокинуло голову, его руки взметнулись к лицу. Оно издало глухой вопль и стало продирать острыми фалангами плоть на своём лице - там, где должен быть рот. Его голова сморщилась, заходила ходуном челюсть, изнутри прогрызая кожу. Брызнула сукровица, блеснули во вспышке огня влажные треугольные зубы, как будто впаянные в челюсти кадавра. Скрежет железа разодрал на куски новый звук - стон металла и крик младенца, слитые воедино.
Оно опустило свой лик, и с тихим утробным рычанием наклонилось над распятым телом. Синекожий замолк и перевёл затуманеный болью и ужасом взгляд на своего палача. Слизь из пасти капнула на лицо тролля, но он этого не заметил. Будто заколдованный, дикарь смотрел в единственный глаз обгоревшего существа.
Оно неторопливо приблизило своё лицо к порванным конусом кишкам и неспеша укусило скользкие, кровоточащие потроха. Тролль взвыл и рванулся; новый разряд боли от пробитых конечностей - сломанных костей, разорванных нервов, сухожилий и мышц - заставил его вскричать ещё громче.
Тогда создание принялось медленно, очень медленно, пожирать внутренности распятого. Толстые металлические зубы не могли разделить нежную плоть, и обгоревший высоко задирал голову, как пёс, чтобы разорвать потроха. Он пил кровь так же неторопливо, как пожирал плоть, так же смакуя и наслаждаясь...
Синекожий уже не кричал - он отчаянно, тупо, монотонно выл, почти без перерыва. По его щекам стекали слёзы и падали на глину, сверкая в огнях клетки.
Наконец, в боку тролля появилось огромное зияющие отверстие, с краёв которого свисали, держась только на жилах, селезёнка, почка и мочевой пузырь; полусожранные мышцы топорщились лохмотьями, истекали кровью обрывки кишок и торчали алые кости. Обгоревший остановился. Он разогнулся и оглядел свою жертву, будто любуясь на вдохновенную картину.
Слегка наклонив налево голову, кадавр протянул к ране свою чёрную костяную руку без плоти и взял селезёнку тролля. Резким движением он оторвал её и поднёс к лицу, не обращая на вопящего дикаря. Обгоревший повернул орган, рассматривая в переменчивом свете, а затем сдавил - и селезёнка лопнула, взорвавшись багряным. Окровавленная лапа снова протянулась и нащупала упругий, тёплый мочевой пузырь и слегка потянула. Тролль истерично задёргался.
Тварь как будто улыбнулась и вырвала пузырь из тела распятого. Хлынули кровь и моча, смешиваясь на искалеченном мясе, грязном металле и глинистой земле. Раздался новый ужасающий вопль; он ввинчивался в уши, разливаясь льдом по сердцу и венам.
Обгоревший плавным взмахом руки заткнул рот своей жертве её же пузырём, а потом стал методично заталкивать его глубже в глотку. Синекожий мотал головой, пытался выплюнуть кляп, но вместо этого давился мочой. Пузырь забился в трахею, не давая дышать. Дикарь начал терять сознание от асфикции, но обгоревший деловито вынул эластичный мешочек из его рта и выкинул прочь.
Кадавр отошёл на два шага назад, снова любуясь делом рук своих. Тролль, корчась от боли, бессильно повис на шипах. Боль и плач умирающего тела заполняли его сознание целиком, без остатка, но где-то на самом дне свился кольцом бессловесный вопрос - почему он ещё жив? Разве ещё можно жить? После этого? После всего этого? И навстречу этому вопросу поднимался, обжигая своей правдивостью, абсолютно невообразимый ответ: он не может быть живым. Он мёртв. Мёртв давно.
Поражённый и угнетённый, тролль замер, перестав замечать даже совершенно зверскую, неземную, адскую боль. "Пока есть боль, есть и жизнь", - исчезающе тихий голос подсказал ему. Но варвар чувствовал, что голос говорит неправду.
А тварь опять зашевелилась, опять подошла к нему. Грубым рывком она сорвала тролля с шипов и швырнула куском мяса на землю, сгребла его красные волосы в кулак и ещё раз рванула - вверх. Между чёрных берцовых костей, в наляпанной на скелет искалеченной плоти, что-то рвалось наружу. Пузыристая кожа подымалась и опадала, покрываясь трещинами и истекая сукровицей; треск, и на свет появилось четырёхгранное остриё металлического штыря - прямо напротив глаза дикаря. Штырь стремительно вытягивался, грозя ослепить тролля, но остановился. Остриё расплылось каким-то чёрным пятном, и он почти чувствовал, как железо скребёт по склере.
Кадавр качнул бёдрами, и из глазницы варвара брызнуло.
Металл стукается о кость; кость проламывается и кровь плещет наружу; штырь рвёт мягкий серый мозг; остриё пробивает затылок и выходит наружу, отвратительно блестя кусочками мозга и мелкими осколками черепа.
Чернота наконец-то поглотила тролля.