Эмри д'Эрту

Заметки о доме д’Эрту Ангеррана Серреле, профессора истории, теологии и медицины.

Том VI. Глава VIII

О рождении Эмри д’Эрту, первой женщины-рыцаря из рода д’Эрту, прославившей дом свой многочисленными подвигами. Также о строительстве монастыря Реи Эгденом д’Эрту и прочих благочестивых деяниях сего лорда и о печальной кончине его жены, Алессы д’Эрту.

Лорд Эгден и леди Алесса, прославившаяся своим благочестием и кротким сердцем, довольно долго ждали детей. Злые языки говорили, что леди Алесса не верна своему мужу, но этих языков обладатели не знали леди так, как знал я. Эта женщина и помыслить не могла об измене, верная целиком лорду Эгдену, который также нежно любил свою жену. Свет, однако, долго не озарял их дом, и лишь на пятом году брака, через два года после окончания Второй Войны, леди Алесса родила дочь, названную Эмри, в честь прабабки лорда Эгдена, женщины также достойной, о которой я писал в VI томе моего труда. Но и после рождения малютки Эмри недолго в доме д’Эрту присутствовала радость. Девочка, появившаяся на свет, была очень болезненной. Возможно, сейчас, когда все знают о ней не понаслышке, многие не поверят этому, но Свет тому свидетель – вокруг Эмри д’Эрту постоянно находилось множество врачей, магов и знахарей, которые, однако, отчаялись вылечить ее после многих попыток. Однажды Эмри заболела настолько серьезно, что лорд Эгден пообещал отдать ее в монастырь Илин, что на границе Красногорья, теперь называемый монастырем Волчьего Ручья. Но Свет смилостивился над домом д’Эрту и Эмри выздоровела тогда, когда лорд Эгден был от монастыря в полудне пути. Вскоре все же болезнь вернулась, хоть и не с прежней, смертельной силой. И так продолжалось вплоть до того, как Эмри исполнилось четыре года. Тогда в аббатство Леслен, недалеко от д’Эрту, был назначен новый настоятель – опытный священник, прошедший множество войн, Исидор Гостар. Исидор потратил много сил, но все-таки смог вылечить маленькую Эмри. Нельзя здесь сказать, что этот священник действовал от всего сердца и бескорыстно, как нам велят Три Добродетели, так как излечение Эмри д’Эрту открыло ему доступ к сбережениям лорда Эгдена и его поддержку. Этот недостойный долгое время испытывал терпение дома д’Эрту, пока брат кузен лорда Эгдена, аббат Хоквилля, Соттар, видя, что брат его всячески используется Исидором, не пожаловался епископу, который отозвал Исидора из Леслена. А Эмри д’Эрту все же быстро выздоровела и боле не болела, хотя и долгие годы детской хвори оставили на ней свой отпечаток и сделали ее крайне слабой. Здесь же немало потрудилась леди Алесса, которая, видя немощность дочери, разогнала всех магов и знахарей и наняла множество знатных ветеранов, которые стали учить девочку верховой езде, плаванию, метанию копья и прочим благородным боевым дисциплинам. Это решение было единственным за всю жизнь семьи д’Эрту, которое леди Алесса приняла вопреки своему мужу, опасавшемуся за здоровье девочки еще долго, и нанявшему для Эмри учителей свободных искусств и танцев, чтобы она больше времени находилась за спокойной работой. Так, счастливо, под опекой родителей, росла Эмри д’Эрту.

В шестнадцатом году от Открытия Портала некоторое количество крестьян неподалеку от местечка Реи из-за стоящего два года неурожая ушло в леса и стало угрожать окрестностям. Тогда тамошний королевский чиновник, Леи Моте, отправился к лорду Эгдену и просил его помощи. Однако, зная, что Моте плохо обращается с крестьянами и даже взыскивает налог на охоту сверх установленной указом Совета в четырнадцатом году меры на четверть, лорд Эгден первоначально отказал Моте. Тогда Моте сказал, что разбойники разоряют важную дорогу, которая шла от Линтхилла к Сэдду, по которой возились товары в Голдшир и на ярмарку, происходящую осенью недалеко от д’Эрту. Тогда… <далее следует много текста о том, как лорд Эгден боролся сначала с разбойниками, а затем с Моте, в итоге был вынужден обратиться за помощью к епископу и, за эту помощь, построил недалеко от Реи монастырь. После идет еще немного информации о более мелких действиях лорда до 17 года.>

В 17 году же от Открытия Портала в дом д’Эрту вновь пришла беда. Той же болезнью, что и четырьмя годами ранее ее дочь, заболела леди Алесса. Нужно сказать, что и ранее она была устала и нездорова, после выздоровления дочери. Леди Алесса недолго проболела и вскоре умерла, в третий день второго месяца весны, когда в д’Эрте зацветают яблони. С веткой яблони на груди она и была похоронена в родовом склепе д’Эрту. Лорд Эгден очень сильно горевал и, видя его неспособность и далее править домом, эти обязанности на себя взяли его младшие братья – Гизо, в это время служивший в Королевском Совете старшим помощником министра финансов, и аббат Хоквилля, Сотар. Эти двое редко жили в главном поместье семьи, поэтому здесь жизнь в эти годы текла медленно, и лишь звонкий голос Эмри иногда нарушал тишину. Правда, теперь она смеялась очень редко, но не прекращала своих занятий с учителями даже после смерти матери и затворничества отца, который дни напролет сидел в выстроенной им башне и не разговаривал даже с дочерью…

* * *
Письмо Эмри д’Эрту к Ламбри, шевалье Тойзри.
Ламбри, как ты? Не поверишь, как здесь стало скучно после того, как ты уехал в этот свой Штормгард. И я не только о том, что Эмрику стало не над кем подтрунивать. Но и это тоже – теперь он днями дубасит этого своего «Биггля» мечом – и не поверишь, не нанес еще ни одной царапины, так хорошо ты зачаровал это чучело. Я о Биггле, конечно. В смысле, Эмрик дубасит Биггля, а Биггль – чучело. Ох, не получается у меня изящное письмо, несмотря на все старания мэтра Кимра. Когда выпадает шанс отвесить таких же ударов дефиасам, Эмрик радуется сверх меры, потому что на них его меч оставляет еще те царапины, а зачаровывать их ты вряд ли будешь. Отец Найтан все так же много пьет и все так же почти не пьянеет, интендант Терри грызет локти от того, сколько денег ему приходится тратить на нашего святого отца. Ждем новых магов, на этот раз должны приехать практиковаться, не поверишь, девушки. Шесть выпускниц этой вашей академии, скорее всего ничего, кроме щебетания не умеют. Да и ты не сильно умел, когда только приехал, а, Ламбри? Пытаться договориться с дефиасами, предъявляя им свой герб – то еще приключение. Правда, что верно, по этим временам я скучаю. А эти девушки… Знаешь, как я переношу женское общество. Точнее сказать, «общество светских дам», смотри-ка, каким я словам научилась. Старые эти дамы всегда ужасаются моим доспехам, обзывают милочкой и норовят переодеть в платье с рюшечками – помнишь мою тетю?, а молодые косятся как на привидение. Но вот капитан рад, говорит, что, может, от женского общества я исправлюсь и прекращу колотить интенданта за воровство. Ну вот, как всегда ушла от темы, а о чем хотела написать – забыла.

<Далее следует карикатурный рисунок огромного рыцаря, больше похожего на огра в доспехах.>

Мастер Кейх все такой же огромный и все такой же ленивый, заниматься с новичками приходится мне, потому что Эмрик их пугает и нередко гоняет до смерти. Ну, окончим на этом вступление, как ты любишь говорить. Ты спрашивал меня, уезжая, о моей матери. Для тебя, всего насквозь манерного, такая бестактность удивительна, но, знаешь, меня радует, что ты стал более похож на человека. Так вот, я очень хорошо и отчетливо помню свою мать. Может быть, это слишком смело сказано, но я помню ее едва ли не с рождения. Когда я болела, она постоянно сидела у моей кроватки. Я помню ее – постоянно в голубом, а по праздникам в зеленом, она садилась и разговаривала со мной даже тогда, когда я говорить толком не умела. Может быть, это не мои воспоминания, а образы, которые навеяли мне рассказы и воображение, но я почему-то думаю, что все так и было. Знаешь, она никогда ничего мне не читала, не рассказывала сказки. Она говорила со мной о политике, как сейчас помню. Это ужасно – говорить с больным ребенком о перестановках в Совете и о том, что они значат, но мама преподносила все так, что я слушала это лучше, чем сказки о рыцарях и драконах. Иногда, когда я не болела – а это было по неделе в год, не больше, мы с матерью гуляли по нашему саду. У нас огромный сад, правда, столичному жителю покажется скучным – все там растет спонтанно, ничего не упорядочено и кусты никогда не подстригали. Но он все-таки очарователен. Причем главное достоинство этого сада в том, что разные его части прекраснее всего в разное время года. Зимой и летом я почти всегда болела, так что мы с мамой чаще всего весной ходили в яблоневом саду – когда там цветет яблоня, и появляются белые листья – их мама очень любила, а осенью гуляли по дорожкам, вокруг которых росли довольно высокие клены с желтой и бурой листвой. Ну, наконец, я выздоровела. Радовался в основном отец, он возил меня к дядьям, кузенам, тетям и прочим родичам, которые тоже радовались или хотя бы изображали радость. Мать же радовалась сдержанно. Впрочем, она все делала очень сдержанно – вот этого я от нее не заимствовала, как верно подмечает мой разумный дядя-аббат. Ну и жили мы после этого. Хорошо бы долго и счастливо – но не получилось. Были какие-то проблемы у отца с соседями и, похоже, мать отравили. Отравить хотели отца, а перепутали чашу. Семья об этом не очень распространялась, но сейчас-то уже все равно – виновные наказаны, пусть и за другие преступления. Когда мать умирала, у нас в доме находился мой двоюродный дядя – он в это время работал в Совете. Дядя человек добрый, но скучный, кроме своих бумажек видит мало, но зато информацией о политических играх в Штормграде он меня снабжал. Это было достаточно трудно понять, но, что могла, я рассказывала маме, сидя у ее ложа. Путалась, но рассказывала. Я помню, она слабо улыбалась, слабым голосом что-то отвечала. А потом я брала палку и уходила в яблоневый сад – бить палкой по веткам и стряхивать листья. Плакала я там всего один раз – когда меня в саду нашел мой учитель фехтования, Дитрих. Он тоже ужасный воспитатель – веткой выбил у меня из рук палку, а потом сел на край ограды у пруда и слушал мои рыдания у него на коленях. Правда, он тогда мне помог больше, чем кто-то другой. Похороны были не сказать, чтобы пышными, но точно яркими. Было много яблоневого цвета. Венки из яблоневых веток были почти на каждом, ими даже вышивали себе плащи тетушки, все было так бело, словно зимой, но яблоневый цвет был ярче, намного ярче, чем любой снег. Мать все очень любили, но не плакал никто – не принято так в семье д’Эрту, что поделаешь. Только вот отец рыдал. Он никогда не плакал, редко смеялся, прошел войны, был много раз ранен – а в этот раз рыдал. Впрочем, так делают почти все сильные мужчины, когда у них отнимешь что-то, их сердцу очень-очень близкое. После похорон был совет, на который отец не явился – он играл на лютне у могилы матери. Когда за ним отправили стражника, он ему ничего не ответил. Сидел, молчал, играл. А на голове его был надет венок из яблоневых веток – я его видела, когда он шел вечером назад, домой. Знаешь, было, словно в древних балладах. Длинные волосы, усталое лицо, лютня, белый венок – и все это в багровом свете заходящего солнца. Будь я чуть почувственнее, написала бы стих – но с этим, ты понимаешь, у меня проблемы. <На этом месте было какое-то пятно – будто бы сюда чем-то капнули, а затем старательно просушили.> Так вот, решение совета дома тебе известно – отца отстранили, точнее он сам заперся в башне, и все разъехались. В поместье было совершенно тихо и очень непривычно пусто – от этой пустоты я бегала в яблоневый сад, а там иногда плакала. Правда, Дитрих и прочие учителя меня не оставили – я сказала, что хочу продолжать у них учиться отцу, он рассеянно кивнул и продолжил им платить – это был один из немногих с ним наших разговоров после того события. Ну и жила я там безвылазно еще несколько лет, пока… А, впрочем, что было дальше, ты знаешь. На этом считаю должным закончить – так ты говоришь, верно? Береги себя в своем Штормграде, Ламбри, там опаснее, чем у нас. И навести нас как-нибудь, а то без тебя совсем умрем от скуки.

Застава Хейрфорд. Вестфалл. 25 год.

* * *
Из личного дневника сэра Хамфри Этчера, наставника рыцарей в аббатстве Истхилл. Осень 22 года от Открытия Портала.

Сегодня заканчивали подготовку к празднику Сбора Урожая. Молодежь веселится, но о тренировках не забывает, что не может не говорить об их хороших качествах. Ветераны, похоже, радуются еще больше, да и я их понимаю. Рене подвернул ногу, нужно не забыть завтра велеть ему показаться врачу – иначе он, естественно, поленится и продолжит говорить о том, что «само заживет». Приезжал кузнец из Волчьего Лога, договорились с ним о поставках наконечников стрел еще на два месяца, он, как и обещал, убавил цены, также хлопотал о том, чтобы мы приняли его племянника. А еще сегодня в аббатство приехала четырнадцатилетняя дочь лорда д’Эрту. Стоило взглянуть, чтобы разочароваться в своем согласии принять ее. Правда, если о ней так хорошо отзывается сам Дитрих, быть может, я ошибаюсь. Только вот выглядит она скорее как штормградская дама – уж больно она хрупковата. Кажется, дунет ветер – улетит. Но с мечом она показала себя не плохо, стреляет тоже хорошо, поэтому, храни Свет, принял. Церемонию проведем как раз на празднике Урожая. Что меня еще насторожило – она очень немногословна. Не забита, не стесняется – тут что-то другое. Отвечает односложно, не улыбается. Дитрих говорит, что это с тех пор, как у нее умерла мать. Что же, будем надеяться, что она сможет преодолеть свои страхи или что еще – потому что иначе ей одной из нас не стать.
А еще интендант сдал список всех покупок к празднику. Несколько довольно странных моментов, например… <Дальше следует много информации, касающейся цен на хворост и чего-то подобного.>