История Химеры

Редкие степные травы золотились под скудным заходящим солнцем, посылающим в небо последние лучи, точно прощальный поцелуй.
«Увидимся утром, милый», - шепнуло солнце своим теплом засыпающему миру.
Редкие степные травы нежно щекотали ярко-лазурную щеку…
Химера вздрогнула.
Она не знала, сколько пролежала на сухой земле центрального Калимдора, ни спя, ни бодрствуя. Смутно представляла название местности, в которой находилась. Почти не осознавала, что она уязвима. Совсем не помнила, какой сейчас год, сколько лет ей самой, не помнила собственного имени. Здесь было хорошо – вот бы так всю жизнь продлился этот миг, этот закат… В одиночестве…
Почти.
Из-под руки дренейки выскользнуло что-то яркое и проворное, и, зевая, уткнулось чешуйчатым носом в нос девушки, требовательно топая бирюзовыми лапками.
Странник.
Шаманка нехотя поднялась, и летучий хамелеон, издав серебристый звук, завибрировал радужными крыльями.

- Что, друг, кушать хочешь? - лениво пробормотала синекожая, медленно ковыряясь в сумке. Странник попытался залезть в сие хранилище, в результате чего был оттянут за хвост. Издав рычащее шипение, едва ли способное умещаться в таком миленьком существе, летучий хамелеон попытался куснуть хозяйку за палец, но Химера в этот момент ловко всунула ему в пасть кусок мяса, который Странник тут же с наслаждением проглотил, после чего деловито взобрался дренейке на колени. Химера рассеянно погладила любимца.
- Химера и Странник… Два скитальца в этой Светом забытой пустыне. Ты мой единственный друг, понимаешь? Единственный… Знаешь, я всегда хотела иметь друга, с которым можно странствовать по всему миру… а может, даже по нескольким. Поэтому ты и Странник. А я Химера… Ты ведь не знаешь, почему я Химера? Я всегда хотела друга… чтобы можно было рассказать о падении крепости Нейран, о том, почему я ношу этот анх, и чтобы друг тоже пел песни о величии прошлого. И когда-нибудь друг спросит у меня, почему я Химера. Я буду долго упираться – может, месяц, может, год, но, когда я поверю ему, мое сердце не выдержит, и я закричу:
«Ты думаешь, что это так просто?! Приходишь к Нобундо и говоришь ему: «О, я хочу повелевать силами стихий, сделай из меня шамана!» Нет, так не бывает!» – в моих голубых глазах появились бы прозрачные жемчужины слез. – «Ты не поймешь меня! Никто не поймет, что это такое!»
«Тогда попробуй объяснить», - нетерпеливо сказал бы друг.
А я бы тихо всхлипнула.
«Быть шаманом для дренеев – совсем не то, что быть шаманом для других рас. Если для того же орка, - мой голос зазвенел бы во мгле, - шаман – это лидер, быть им – великая честь, это око мудрости, жрец природы… Но у дренеев все наоборот. Быть шаманом для дренея – такое же проклятие, как быть паладином – благодать. Да, мы получаем способность разговаривать со стихиями и использовать их силу… но за это мы жестоко платим. Это всё равно, что продать душу – очень немногие соглашаются на такое, как правило – падшие, сломленные, потерянные, изгои среди изгоев… Телом мы ничем не отличаемся от остальных Сосланных, но наша душа – душа Сломленного, душа Затерянного…
Ты хотел знать, как меня зовут?! Мое настоящее имя – Эрелассэ, и мне всего восемьдесят два года. Конечно, я родилась еще в Острогорье Дренора, еще тогда, когда между дренеями и орками не нависла темная тень вражды. Мой отец Веесил был горняком и кузнецом – он собирал редкие металлы: адамантит, корий, оскверненное железо – и делал из них прекрасное оружие и прочные доспехи. Мать же моя Формаллен была торговкой, и ей приходилось часто спускаться на ту сторону земель. К оркам. Еще у меня была сестра Сари, она была старше меня на двадцать лет. Когда мне было восемь, она уехала в Шаттрат, изучать магические искусства.
Будучи еще ребенком, я помогала своим родителям, возилась с металлами в материнской лавке. Однажды к нам пришел некий орк, и пока они с отцом разговаривали, я пробралась в оружейную. Каково же было мое удивление, когда там, за щитом, я обнаружила юного орка! Помню, я схватила тогда посох и стала размахивать им, совершенно не понимая, как этим пользоваться. Раззак – так звали орка, - был сыном того бурокожего, что пришел тогда к моему отцу.
Мы были всего лишь дети – мне было всего девять. Но с детства я была очень тихой, и ровесники ко мне не тянулись – считали странной. Раззак же был чуть старше – ему было одиннадцать… Сначала это был просто детский лепет, но мне казалось, что он меня понимает, как никто. Мы проводили вместе часы, и я рассказывала ему всё, приносила все свои корявые рисунки, где воплощала свои безумные детские сказки: о наару, о таинственных аукенаях и доблестных паладинах, о силах неведомого зла, о котором не имела понятия, и о том, что добро всегда побеждает зло. А Раззак ловил и приносил мне лягушек и ящериц, рассказывал о них долгими часами. Он был мне единственным и самым верным другом – тем единственным существом, которому я могла доверять.
Шло время – и мы росли вместе. На моих глазах Раззак превращался в юношу, и наши мечты стали другими. Он хотел стать воином – и приносил мне теперь уже не безобидных зверушек: на его плечах лежали шкуры жутких левохомов – грозы степей, или добытые с трудом, достойным гордости, кожи длинноухих тюленей. Ему было семнадцать – и, стоит мне закрыть глаза, как я вижу все до мельчайших деталей: его широкие плечи, скрытые мягкой шерстью его первого волка – с лапами, завязанными на груди… Его коричневая кожа была всегда натянута до предела от мышц, и я не могла обхватить его руки своими ладонями. Кто, как не Раззак, поддержал меня, когда умерла моя мать? А я, в свою очередь, бесконечно верила в него, когда он проходил обряд посвящения в воины. И он прошел испытание! И первый его топор, выточенный из малахитовых костей сериоги – редчайшей птицы, обитающей в глубоких пещерах Ошу’гуна, я помогала делать отцу: поймала сериогу, и сама украшала прекрасный топор. К кому, как не к Раззаку, я могла привязаться все своей душой и телом?!

А вскоре поползли слухи – неверные слухи о расползающейся откуда-то демонической заразе. Пришедший из Шаттрата паладин сказал нам, что в Дренор пришли эредары во главе с Кил’Джеденом, что орки встали на их сторону. И, хотя я уже несколько недель не видела Раззака, я просто знала, что он не мог поступить так же. Мою душу сжигал безумный страх – за него.
Длань Аргуса готовилась напасть на селение орков – на то самое, где жил Раззак. Я боялась, что он пострадает.
Глухой ночью я пробралась к оркам и нашла своего друга. Всё рассказав про Длань Аргуса, я умоляла его пойти со мной, уберечься от ужасной судьбы. Раззак согласился. Он попросил меня подождать, пока он соберет вещи.
В своем доме он возился очень долго, но, наконец, вышел с малахитовым топором и свертком еды. Мы пришли ко мне домой за час до рассвета – но ни отец, ни паладин уже не спали, хоть и не знали, что меня нет дома. Я пустила в конюшню крысь – и пока наш элекк бунтовал, а отец с воином Света пытались его успокоить, мы с Раззаком пробрались в дом. Я спрятала орка в оружейной, а сама отправилась в свою спальню.
Я проснулась от жуткого шума – кто-то ломился в дверь моей обители, затем она сорвалась с петель, и кто-то огромный и страшный ворвался ко мне, сверкая сталью. Я закричала и побежала во двор, а там…
Вся деревня была усеяна трупами: и дренейскими, и орочьими. Я везде слышала крики, орки были всюду, а Длани Аргуса нигде не было видно.
А прямо посреди двора лежал…
Труп моего отца с зияющей в сердце дырой, а в луже крови лежало малахитово-зеленое, до боли знакомое перо скелета-птицы, которое я с такой любовью прилаживала к полированной рукояти…
Я рухнула на колени прямо в лужу крови, и безумно заплакала, ревела, как дитя, на всю деревню…
Входная дверь разбилась в щепки от безумного удара топором – и во двор вышел он. Раззак. Его черные волосы были собраны в конский хвост, а в руке – топор из плечевой кости сериоги, на рукояти которого не хватало пера…

О, Свет, что я тогда пережила! Я поняла всё: Раззак предупредил своих, и они напали этим утром первыми. А ещё я поняла, что то, что я чувствовала к Раззаку, было совсем не дружбой… Но это делало мое предательство только страшнее.
«Зачем? – помню, кричала я ему, давясь слезами, - Раззак, зачем ты так поступил?!»
«Так велели предки, - говорил задумчиво он, - духи предков поведали нашему шаману о том, что дренеев не должно остаться на нашей земле».
«О чем ты говоришь, Раззак?! Это были не предки, это всё демоны! Как же наша дружба, Раззак?»
Но Раззак не успел ответить – на него напал тот самый паладин, что квартировался в нашем доме. Помню, с диким визгом я набросилась на него, защищая Раззака, в чьем лице я увидела смутные черты раскаяния. Паладин грубо отпихнул меня, взмахнул аметистовым молотом – и Раззак с разбитым в виске черепом упал в лужу крови моего отца. Тут подоспели другие орки, и я успела убежать из горящей деревни.
Сколько я пряталась в горах охваченного войной Дренора, убитая горем? Пока не дошли слухи, что собирается армия добровольцев, решивших дать отпор Кил’Джедену. Я искала их. Я хотела отомстить эредарам за то, что они сделали с Дренором, с орками, с Раззаком… Я нашла этих дренеев по дороге в Шаттрат, но, едва прибыла, какая-то магичка узнала меня. Она подняла жуткий шум, я попыталась скрыться в толпе, но не смогла. Несмотря на сопротивление, меня связали и под руководством той же белокурой магички – её называли Эйвуана, – отправили в один из лагерей.
Первый, кого я там увидела… это был тот самый паладин. Шаангар смотрел на меня с невыносимым презрением и ненавистью, а после вместе с Эйвуаной посадил в кристалл.
Меня должны были судить как предательницу, а после казнить. Но тогда всем было не до этого – и я билась, кричала и плакала в своей хрустальной тюрьме. Шаангар был готов умертвить меня в любой момент, ведь это из-за меня одной погибла добрая половина его отряда – членов Длани Аргуса. Но за меня заступился паладин по имени Нобундо – и сам Велен. Пророк выпустил меня из тюрьмы, но на битву не отпустил, а приказал повсюду находиться рядом с ним.
А после… Все дренеи, вышедшие на поле брани, – пусть их даже было совсем немного, всего пару сотен, – погибли или обратились в Сломленных, даже сам Нобундо… Вскоре Нер-Зул открыл свой Темный Портал, потом еще и еще один, еще невесть сколько, и Дренор – мой светлый, прекрасный Дренор был разрушен… Прошло ещё время, и пророк Велен Божественный нашёл Нобундо, ставшего шаманом. К тому времени меня переправили в строящийся Телредор – я же не только провизию должна была изводить, но и хоть какую-то пользу приносить! И Велен, и Нобундо понимали, что самый гуманный выход для меня – стать воительницей, но никто из наставников не хотел меня брать, ведь я оставалась предательницей. К тому времени во мне многое изменилось: казалось, что краски покинули мою душу, оставив только серый холст. Я возненавидела свое прошлое, свои бывшие поступки, и я поклялась искупить свою вину. Поэтому, когда Велен предложил мне стать шаманом – или остаться в стороне, – я с радостью согласилась. Нобундо был добр ко мне – и обучение казалось мне пробуждением после затянувшегося кошмара, и я, освоив шаманизм, оказалась кем-то другим в старой оболочке. Я знаю, что прошлое ненавистно мне – и я отбросила всё, даже собственное имя, и назвалась Химерой, потому что я всего лишь химера, всего лишь тень прежней себя, несущая слово дренеев в мир, делающая то, что должна. Теперь ты знаешь мою историю, и, надеюсь, поймёшь, что у моих собратьев по ремеслу не бывает счастливой судьбы, - Химера скорбно отвернулась от своего единственного друга. Странник удивленно зашевелил крыльями, а дренейка все лежала и лежала, смотря в затянутое свинцовыми тучами небо. И вот, едва убывающий серп Белой Леди коснулся холмов вдалеке, тишину нарушил негромкий, полный страдания стон – и вслед за восходящими лунами пустился вдогонку едва заметный в темноте Призрачный волк, сквозь тело которого просвечивало залитое серебристым светом небо. Ноги шаманки были неутомимы, легкие работали, как кузнечные мехи, а сердце разрывалось от боли. Лишь на заре обессиленная волчица добралась до берега озера Элуне’ара, и, остановившись, побрела к воде. Странник, все это время летевший буквально по пятам, невозмутимо сел шаманке прямо на загривок. Но она не чувствовала – внимательно вглядываясь в очертания призрачной волчьей морды, дренейка лихорадочно шепнула:
- Но я никому не скажу.