Николас, просто Николас.

«Когда я первый раз встретил его? – рассказчик повторил вопрос, задумался, взял со стола трубку, набил отменным дворфийским табаком и стал неторопливо ее раскуривать, как это делают бывалые моряки, - Он был тогда еще совсем молод: лет двадцать пять, в его глазах горел странный огонек, блеск мудрости и безрассудства. Я такой блеск видел только в глазах Кхадгара. И взгляд, он всегда смотрел на людей с отеческим упоением что ли. Такие души редко находят пристанище в нашем бренном мире, а если находят, то ненадолго. Мы сидели в одной из таверн Стратхольма, примерно как мы сейчас, за два дня до печальных событий. Его лицо с правильными чертами, серо-голубые глаза, густые брови, морщины у внешних краев глаз, темно-русые волосы я вряд ли забуду. Такой живой, этой живости не мешала даже тема нашей беседы, а беседовали мы о насущном. Слухи о том, что Стратхольм лежит на пути армии нежити, проникли в город, и, хотя начальник гарнизона всячески уверял, что принц Артас с войском скоро прибудет на подмогу, что стены выдержат длительную осаду, горожане явно нервничали и некоторые из них собирали свои пожитки. Николас сказал, что тоже собирается уехать из города на рассвете следующего дня. Я был крайне удивлен, потому что весь его образ выдавал в нем человека упорного и со стойким духом, вряд ли бы он поддался нервозности простолюдинов. На мою попытку узнать причину столь малодушного поведения он ответил коротко. Сказал, что сделал здесь все, что мог и теперь ему пора двигаться дальше».
Рассказчик вдруг замолчал, скосил взгляд на пол, о чем-то задумавшись, через минуту-две он вдруг ожил, отпил из кружки горячего сбитня, судя по запаху. Откинувшись на спинку стула, он стал разглаживать свою бороду, сжатым кулаком и, по-видимому, предался воспоминаниям.
- Но почему? Неужели ты не хочешь остаться и помочь в обороне города?
- Нет, здесь я сделал все, что мог. Кроме того я все еще в поиске одной вещи, которую давным-давно потерял.
- Ты не веришь, что город устроит…
- Вы правы, он не устоит. События здесь начинают развиваться очень стремительно, это не место для такого человека, как я.
- Тогда во что же ты веришь? Твой дух слишком силен, чтобы не иметь стрежня, - пауза… тяжелый звучный выдох из носа, - Что же манит тебя тогда в путь, мой юный друг?
- Мой стержень и есть жажда поиска, поиска истинного, не тронутого ни единым клише чувства веры. Не той, которая заставляет идти в бой, а той, которая дает внутреннюю свободу.
Рассказчик вновь сделал глоток из кружки и, взглянув на меня, продолжил повествование: «Я видел его еще раз, совсем недавно. Полторы или две недели назад в таверне Штормграда, Николас изменился: его взгляд так же излучал тепло и доброту, но в нем появилась странная пронзительность. Было тяжело смотреть в его глаза, как будто невидимая и неизвестная скорбь пожирала его изнутри. Он занимался картографией, показывал мне карты Калимдора и южных земель восточного материка, сделанные им, поведал о приключениях живо и весело. Рассказал, что собирается с одной из экспедиций отправиться в Нордскол, чтобы сделать подробные карты южного побережья. Он сейчас выглядит заматеревшим, - старик усмехнулся в бороду, - Но вы так и не сказали, откуда вы знаете Николаса, и почему обратились именно ко мне, чтобы разузнать о нем?» Собеседник старца в кожаном плаще с капюшоном оторвался от изучения поверхности стола и начал свой рассказ: «Мне довелось с ним поучаствовать в его путешествиях, точнее говоря в одном из них. Я провел с ним три недели, пробираясь через степи южного Калимдора и Ущелье Тысячи Игл. Я писатель и мне нужно было сменить обстановку, чтобы почувствовать прилив новых сил, нужна была муза… Вы понимаете? Он сам нашел меня в таверне Тераморской крепости и предложил стать его компаньоном в этом путешествии. Такого рода походы таят в себе много опасностей, и Николас не раз спасал мне жизнь в пути. Кстати сказать, орудовал клинком он очень умело, чего я не мог заподозрить, глядя на него прежде. В степях над нами всегда нависала угроза иглошкурых и кочевых племен кентавров, забирал их жизни он со спокойным хладнокровием прагматика и, казало, они его вовсе не заботили. Мне доводилось видеть битвы, дуэли, в них противники всегда подпитывали свою силу ненавистью к противнику. Николас же наоборот, как будто отключал все чувства, превращаясь в механического убийцу. В такие моменты я действительно боялся его. После стычек он подолгу молчал и был очень серьезен, хмурил брови. Складывалось такое ощущение, что он корит себя за каждую жертву. На исходе третьей недели мы прибыли в гоблинское поселение в пустыне - Прибамбасск. Там он покинул меня так же внезапно, как и нашел в Тераморе. О вашей встрече в Стратхольме он рассказал мне прямо перед уходом. С его слов вы совсем не изменились». Оба собеседника замолчали и погрузились в собственные размышления.
А в то же время вначале спуска в порт Штормграда стоял человек и любовался панорамой заката. Те же серо-голубые глаза, те же темно-русые волосы, только морщин вокруг очей стало больше, а лицо стала обрамлять аккуратно стриженая борода. Он стоял и улыбался, улыбался горизонту, он не знал, что такое счастье, он наслаждался жизнью…